ГЛАВА 17. ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ И ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ РАМКИ

ВООРУЖЕННОГО КОНФЛИКТА

17.1. ДЕЙСТВИЕ МЕЖДУНАРОДНОГО ГУМАНИТАРНОГО ПРАВА
В ПРОСТРАНСТВЕ И ВО ВРЕМЕНИ

В предыдущих главах мы установили существование в Чечне вооруженного конфликта между государственными властями Российской Федерации и организованными вооруженными группами, и, в соответствии со стандартом «по меньшей мере» определили его тип как «вооруженный конфликт немеждународного характера». В настоящей главе нам предстоит определить протяженность этого конфликта в пространстве и во времени.

На первый взгляд хронологические и территориальные рамки военных и политических событий, совокупно обозначенных нами как «российско-чеченский конфликт», легко уясняются из описания, данного в Части I настоящего исследования (главы 4-6). Однако это рамки скорее исторические и политические, которые отнюдь не всегда могут совпадать с правовыми. Ниже нам предстоит ответить на следующие вопросы: с какого момента и по какой момент, а также в каких географических пределах к вооруженному противостоянию в Чечне должны применяться нормы международного гуманитарного права? От ответа на них напрямую будет зависеть разрешение двух важнейших проблем данного исследования: (1) к каким актам насилия, имевшим место в Чечне или в связи с конфликтом в Чечне, могут быть применимы нормы международного уголовного права, предполагающие индивидуальную уголовную ответственность за военные преступления, и (2) какова должна быть территориальная и временная юрисдикция международного трибунала (или любого другого специального уголовного суда) для Чечни.

Прежде чем приступить к анализу фактических обстоятельств, нам необходимо еще раз обстоятельно прояснить:

а) когда начинается и когда заканчивается действие международного гуманитарного права в ситуации внутреннего конфликта и б) каковы территориальные границы действия международного гуманитарного права в ситуации внутреннего конфликта, ограничено ли оно районом непосредственных боевых действий или простирается на другие территории и ситуации.

Для ответа на данные вопросы нам снова необходимо вернуться к формулировке параграфа 70 решения Апелляционной камеры МТБЮ по промежуточной апелляции Тадича:

«Вооруженный конфликт имеет место всякий раз, когда в отношениях между государствами прибегают к вооруженной силе или когда в отношениях между государственными властями и организованными вооруженными группами или в отношениях между такими группами в рамках того или иного государства уже давно прибегают к насилию с применением оружия.

Международное гуманитарное право применяется с самого начала таких вооруженных конфликтов и продолжает применяться и после прекращения боевых действий, пока не достигнуто общее мирное соглашение, или в случае внутренних конфликтов, пока не достигнуто мирное урегулирование. До такого момента международное гуманитарное право продолжает применяться на всей территории воюющих государств или, в случае внутренних конфликтов, на всей территории, находящейся под контролем той или иной стороны, независимо от того, имеют ли место боевые действия»[1].

Для правильного уяснения сказанного необходимо обратиться к аргументации, использованной Апелляционной камерой при обосновании этого определения и к ее дополнительным разъяснениям.

Прежде всего, констатируя, что определение термина «вооруженный конфликт» изменяется в зависимости от того, являются ли военные действия международными или внутренними, Суд отметил, что временные и географические рамки и внутренних, и международных вооруженных конфликтов простираются вне точного времени и места военных действий. Рассмотрев правовой контекст международного конфликта, судьи, что для нас особенно важно, подробно проанализировали ситуацию конфликта, не имеющего международного характера.

Приступая к данному анализу, Апелляционная камера подчеркнула, что бенефициариями общей для Женевских конвенций Статьи 3 являются лица, не принимающие никакого участия или прекратившие принимать активное участие в военных действиях. Это, по мнению судей, указывает на то, что правила, содержащиеся в Статье 3, применяются вне узкого географического контекста фактического театра военных действий. Те же категории покровительствуемых лиц называет и Статья 1 Дополнительного протокола II. Далее Суд обратил особое внимание на Статью 2 этого Протокола, которая говорит, что Протокол применяется «ко всем лицам, затрагиваемым вооруженным конфликтом, как он определен в статье 1», и что «по окончании вооруженного конфликта все лица, которые были подвергнуты лишению или ограничению свободы по причинам, связанным с таким конфликтом, а также те лица, которые подвергаются лишению или ограничению свободы по тем же причинам после конфликта, пользуются защитой, предусмотренной статьями 5 и 6, до конца периода такого лишения или ограничения их свободы».

Согласно толкованию Суда, это условие ясно демонстрирует, что временные рамки этих правил распространяются за пределы фактических военных действий. Кроме того, по мысли судей, относительно свободный языковой характер оборота «по причинам, связанным с таким конфликтом» также говорит о широком географическом охвате. В данном случае требуется только наличие связи между конфликтом и фактом лишения свободы, однако совсем не требуется, чтобы это лишение свободы имело место в ходе боевых действий. Даже если существенные боевые столкновения не происходили в конкретной области, в конкретное время и в конкретном месте, где и когда преступления предположительно были совершены, международное гуманитарное право тем не менее применяется и к этим событиям. Поэтому, для применения норм права «достаточно, что инкриминируемые преступления были близко связаны с военными действиями, происходящими в других частях территорий, контролируемых сторонами конфликта»[2].

Этого же подхода придерживается и Международный трибунал по Руанде. В решениях по делам Акайесу, Рутаганда, Кайяшема и Рузиндана, Мусема, Семанза и других решениях Судебная камера МТР подчеркнула, что общая для Женевских конвенций Статья 3 и Дополнительный протокол II применяется на всей территории, где существует конфликт, и их применение не ограничено «военным фронтом» или «узким географическим контекстом театра боевых операций»[3]. В деле Багилишема Суд заявил: «С момента, когда материальные требования общей статьи 3 или Дополнительного протокола II удовлетворены, эти инструменты немедленно применяются не только в пределах ограниченного театра военных действий, но также и на всей территории государства, участвующего в конфликте. Следовательно, стороны, участвующие в военных действиях, обязаны уважать условия этих инструментов на всей этой территории»[4] (курсив наш – ред.).

Таким образом, из текстов общей Статьи 3 Женевских конвенций, Дополнительного протокола II, других источников права и их судебного толкования следует:

1. Международное гуманитарное право применяется без различия как в ситуациях вооруженного конфликта между государственными и антиправительственными силами, так и в ситуациях вооруженного конфликта между организованными вооруженными группами, не являющимися государственными (варианты II и III, изложенные в разделе 15.3; как уже было показано, это соответствует и формулировке ст. 8 (2)(f) Римского Статута).

2. Временные и географические рамки вооруженного конфликта простираются вне точного времени и места военных действий.

3. Началом вооруженного конфликта является момент, когда противостояние между государственными и антиправительственными силами или между негосударственными организованными вооруженными группами достигает стадии насилия с применением оружия.

4. Прекращение боевых действий само по себе не является завершением вооруженного конфликта.

5. Вооруженный конфликт считается завершенным, когда достигается общее мирное соглашение или мирное урегулирование (для внутреннего конфликта достаточно последнего условия).

6. Международное гуманитарное право действует в течение всего времени вооруженного конфликта.

7. Территорией, охватываемой действием гуманитарного права, является вся территория, контролируемая сторонами вооруженного конфликта, или, иными словами, вся территория государства, вовлеченного в конфликт. Международное гуманитарное право применяется не только к боевым действиям, но и к ситуациям, близко связанным с боевыми действиями, происходящими в других частях территорий, контролируемых сторонами вооруженного конфликта, а также в отношении лиц, лишенных свободы по причинам, связанным с конфликтом.

8. В отношении лиц, лишенных свободы по причинам, связанным с конфликтом, международное гуманитарное право продолжает действовать и после завершения вооруженного конфликта в течение всего времени, пока такие лица лишены свободы или свобода таких лиц ограничена.

Теперь для того, чтобы определить временные и географические рамки действия международного гуманитарного права применительно к ситуации российско-чеченского вооруженного конфликта, нам необходимо наложить данные критерии на фактические обстоятельства этого конфликта. Попутно также мы коснемся вопроса, связанного с интенсивностью вооруженного конфликта на разных его этапах.

17.2. ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ РАМКИ РОССИЙСКО-ЧЕЧЕНСКОГО КОНФЛИКТА

17.2.1. Хронологические рамки «первого конфликта»

Под «первым конфликтом», «первой чеченской войной» или «первой кампанией» обычно подразумевают вооруженный конфликт между властями Российской Федерации (федеральным центром) и вооруженными формированиями непризнанной Чеченской Республикой Ичкерия 1994-1996 гг. Однако даже если рассматривать данный конфликт только в свете достаточно высоких требований к интенсивности, содержащихся в Статье 1 Дополнительного протокола II (ответственное командование, контроль над частью территории, непрерывные и согласованные военные действия противоправительственной стороны), существует некоторая неопределенность с датой его начала.

Если исходить из факта, что сторонами конфликта исключительно являлись, с одной стороны, власти Российской Федерации (Высокая Договаривающаяся Сторона), поддержанные ее военными и полицейскими силами (федеральные силы), а с другой стороны, непризнанная ЧРИ, поддержанная ее военными и иными вооруженными формированиями (антиправительственные организованные вооруженные группы), датой начала конфликта следует считать 28 ноября 1994 г., когда по Грозному впервые был нанесен авиационный удар. Военная авиация федеральных сил уничтожила в этот день все самолеты, которыми располагало правительство Дудаева (как военные, так и гражданские), и разрушила взлетно-посадочные полосы на обоих грозненских аэродромах. Эта первая крупномасштабная военная операция, открыто проведенная федеральными силами на территории Чеченской Республики, стала началом воздушной войны. Затем, 11 декабря, после того, как на территорию Чечни были введены войска Министерства обороны и силы МВД (около 23700 человек, поддержанных 80 танками и 208 БТРами), началась и полномасштабная наземная операция[5].

Однако, если учитывать, что внутренний конфликт может происходить и между вооруженными группами, не являющимися правительственными, мы должны отодвинуть дату его начала более чем на два года назад. Сторонами этого этапа конфликта следует считать, с одной стороны, руководство непризнанной Чеченской Республики Ичкерия (правительство Джохара Дудаева) и, с другой стороны, так называемую вооруженную оппозицию этому правительству. При этом следует отметить, что хотя данное противостояние во многом имело внутричеченские причины, антидудаевская оппозиция по мере развития конфликта все в большей степени использовалась властями Российской Федерации для достижения своих целей и принимала на себя роль агента этих властей. Начало вооруженного противостояния между этими силами можно отнести к 31 марта 1992, когда представители так называемого «Координационного комитета по восстановлению конституционного строя в Чечено-Ингушетии» предприняли в Грозном попытку захвата власти и временно установили контроль над телецентром и радиостанцией. Путч был подавлен силами, верными правительству Дудаева, а его участники бежали в Надтеречный район, который возглавлял один из лидеров оппозиции Умар Автурханов[6]. Начиная с 1992 г. оппозиция в значительной степени контролировала северные районы республики, а федеральный центр усиленно вооружал формирования ее сторонников, надеясь уничтожить режим Дудаева руками недовольных в самой Чечне. В последующие годы боевые столкновения становились все более частыми и кровавыми. Апофеозом этого противостояния стал штурм Грозного «силами оппозиции» при поддержке значительной танковой колонны 26 ноября 2004 г. После того, как штурмующие были разгромлены, а их значительная часть попала в плен к сторонникам Дудаева, оказалось, что многие танки имели российские расчеты из числа военнослужащих Кантемировской дивизии, завербованных ФСК (Федеральной Службой Контрразведки). Пленных русских танкистов, продемонстрированных тележурналистам, увидел весь мир. По данным центральной российской газеты «Известия», в составе атаковавших было 78 российских контрактников; 21 из них были пленены вместе с 74 вооруженными представителями антидудаевской оппозиции[7] (подробнее см. разделы 3.2.3-3.2.4).

Таким образом, даже если считать, что на данном этапе роль чеченской оппозиции в качестве агента федерального центра является вопросом факта, подлежащего дополнительному судебному доказыванию, несомненно, что в очерченный период в Чечне, как минимум, имел место вооруженный конфликт между организованными вооруженными группами достаточно высокой степени интенсивности.

Несколько проще обстоит дело с определением даты завершения «первой войны», так как она фиксируется двумя мирными соглашениями, заключенными противоборствующими сторонами. Хасавюртовские соглашения от 31 августа 1996 года, подписанные представителями сторон в присутствии главы миссии ОБСЕ[8], являются итоговым документом, завершившим мирные переговоры (см. Приложение 1-А). После него боевых действий в прямом смысле этого слова не велось, начался процесс вывода из республики российских войск (завершен к 31 декабря 1996 г.), а до его завершения стороны поддерживали порядок общими усилиями путем функционирования совместных военных комендатур. Процесс урегулирования вооруженного конфликта был окончательно подтвержден в Москве 12 мая 1997 г. «Договором о мире и принципах взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой Ичкерия»[9](см. Приложение 1-б).

По нашему мнению, временем окончания первого конфликта должна считаться дата подписания Хасавюртовских соглашений, так как именно они явились главным правовым инструментом для фактического завершения боевых действий и урегулирования конфликта. В пользу данной трактовки говорит тот факт, что в период между подписанием первого и второго документа в Чечне под эгидой ОБСЕ (и по достаточно высоким международным стандартам, установленным этой организацией) прошли президентские и парламентские выборы, что само по себе относит этот период к категории постконфликтной реконструкции.

17.2.2. «Межвоенный» период

«Межвоенным периодом» принято называть период между подписанием Хасавюртовских соглашений и началом «второй военной кампании» в 1999 году. В этот период в республике сохранялась политическая нестабильность, осложненная беспрецедентной криминальной активностью, и постепенно усиливалась напряженность между избранным Президентом Масхадовым, его правительством и верными ему силовыми структурами, с одной стороны, и отдельными вооруженными группами во главе с известными полевыми командирами, с другой. При этом администрация Масхадова все больше и больше утрачивала фактический контроль над территорией республики. Эта напряженность в ряде случаев выливалась в вооруженные столкновения, которые, впрочем, никогда не достигали интенсивности ноября 1994 г. Также сохранялась и с 1998 г. опять постепенно усиливалась и напряженность между ЧРИ (чей статус так и не был определен в ходе переговоров) и РФ. В ряде случаев дело доходило до пограничных вооруженных конфликтов с человеческими жертвами (например, 29 июля 1999 г. на участке чеченско-дагестанской границы[10]). Мы оставляем за скобками данного исследования вопрос о том, можно ли считать степень данного противостояния достигающей уровня вооруженного конфликта (это вопрос факта, требующий дополнительного изучения). Однако несомненно, что международное гуманитарное право должно считаться применимым и к этому периоду по меньшей мере в части защиты лиц, «лишенных свободы по причинам, связанным с конфликтом». А такие лица действительно продолжали удерживаться сторонами, и в течение данного отрезка времени осуществлялся процесс их освобождения. Пункт 3 «Соглашения между Правительством Российской Федерации и Правительством Чеченской Республики Ичкерия», подписанного Виктором Черномырдиным и Асланом Масхадовым и опубликованного 20 мая 1997 г., прямо предусматривал: «На основе соответствующих Указов Президента Российской Федерации и Президента Чеченской Республики Ичкерия завершить необходимые мероприятия по розыску и освобождению всех насильственно удерживаемых лиц, а также работы по опознанию и захоронению погибших»[11]. Есть веские основания для утверждения, что эти мероприятия к началу следующего конфликта так и не были до конца завершены. Одновременно на территории республики росло число политических убийств и похищений людей (в том числе журналистов, сотрудников гуманитарных миссий, включая иностранцев и официальных представителей федерального центра), в причастности к которым российской стороной подозревались должностные лица ЧРИ.

17.2.3. Хронологические рамки «второго конфликта»

Под «вторым конфликтом» обычно подразумевается конфликт между вооруженными формированиями ЧРИ и властями Российской Федерации, начавшийся в 1999 году. Однако его начало связано с боевыми действиями августа – сентября в Дагестане, которые велись между объединенными силами местных и чеченских исламистов с одной стороны и федеральными силами с другой. Эти события, как правило, и считаются точкой отсчета истории данной вооруженной кампании.

Бытует мнение, усиленно пропагандируемое федеральной стороной, что данный конфликт уже завершен и Чечня сейчас находится в состоянии постконфликта[12]. Правда, даты завершения при этом называются самые разные: от весны 2000-го, когда сепаратисты утратили контроль над большей частью территории республики и война стала приобретать черты партизанской, до весны 2003-го, когда федеральный центр провел референдум по пророссийской Конституции ЧР. Насколько обоснованы данные утверждения, мы покажем чуть ниже, рассмотрев сначала вопрос о дате начала конфликта.

По нашему мнению, начало «второго конфликта» необходимо отнести к периоду провозглашения так называемой Исламской Республики Дагестан и начала боевых действий между ее сторонниками и правительственными вооруженными подразделениями. Исламисты распространили информацию о провозглашении «республики» 10 августа 1999 г. Но уже тремя днями раньше, 7 августа, началось вторжение формирований исламских радикалов, возглавляемых неконтролируемыми Масхадовым полевыми командирами, со стороны юго-западных районов Чечни в Ботлихский район Дагестана. Однако первое серьезное боевое столкновение относится к еще более ранней дате: 2 августа состоялся бой между сотрудниками МВД Дагестана и дагестанскими вооруженными исламистами на Гигатлинском перевале близ селения Гигатль Цумадинского района, а в ночь на 3 августа – в 2 км от селения Агвали Цумадинского района. В дальнейшем наблюдается стремительная эскалация вооруженного конфликта: масштабные боевые действия с использованием авиации, систем залпового огня, артиллерии и бронетехники велись в Дагестане вплоть до 14 сентября.

Датой начала боевых действий непосредственно на территории Чечни следует считать 25 августа 1999 г., когда российская авиация нанесла ракетно-бомбовый удар по Веденскому ущелью, окрестностям села Сержень-Юрт и самому селу. Массированные же бомбардировки чеченской территории начались в ночь на 6 сентября, когда ракетно-бомбовые удары были нанесены по райцентру Ножай-Юрт, селам Ишхой-Юрт и Замой-Юрт Ножай-Юртовского района. Таким образом, к 7 сентября, когда на заседании Совета безопасности РФ было принято решение об изменении федеральной политики по отношению к Чечне, а премьер Владимир Путин заявил, что правительство должно «избавиться от синдрома вины» за чеченскую войну и пересмотреть хасавюртовскую политику, боевые действия на территории Чечни фактически уже велись федеральными силами. Наземная операция началась позже, 30 сентября 1999 г., когда бронетанковые подразделения российской армии со стороны Ставропольского края и Дагестана вошли на территорию Наурского и Шелковского районов Чечни[13].

Теперь рассмотрим вопрос о том, действительно ли, как утверждает российская сторона, вооруженный конфликт в Чечне завершен. Прежде всего следует сказать, что мирного урегулирования, которое, как было показано выше, является обязательным условием окончания внутреннего конфликта, не произошло. Никакой политической договоренности, включающей отказ вооруженных формирований, противостоящих властям РФ, от продолжения вооруженной борьбы, достигнуто не было. Более того, российская сторона (прежде всего устами Президента РФ) неизменно и последовательно отвергала всякую возможность достижения такой договоренности. Одновременно не было озвучено никаких односторонних заявлений руководства сепаратистов об отказе сражаться (имели место лишь объявленные в одностороннем порядке и на ограниченный срок перемирия). Таким образом, даже если бы с какого-то момента боевые действия вообще прекратились (чего, как будет показано чуть ниже, не произошло), это обстоятельство само по себе вряд ли могло бы свидетельствовать о завершении конфликта в юридическом смысле этого слова.

Однако сторонники концепции завершения чеченского конфликта могут возразить, что актом политического урегулирования является проведенный федеральной властью 23 марта 2003 г. референдум, в котором приняло участие около 95 % жителей Чечни, 95,37 % из которых проголосовало за Конституцию, признающую Чеченскую Республику субъектом Российской Федерации. Завершением этого процесса сторонники такого подхода называют выборы законодательной и исполнительной власти ЧР. Однако референдум и последовавшие за ними выборы, которые были проведены российскими властями в условиях фактического военного положения, продолжающейся партизанской войны, в атмосфере страха и запугивания населения, сопровождались такими масштабными фальсификациями и манипуляциями, что вряд ли можно говорить даже о каком-либо подобии свободного волеизъявления граждан.

Ни Совет Европы, ни ОБСЕ (последняя организация, как мы помним, принимала деятельное участие в проведении выборов 1997 г.) не признали легитимность этих процедур (см. разделы 6.5.2-6.5.3).

Однако даже если допустить, что все зафиксированные факты манипуляций, фальсификаций и запугивания, приведенные НПО, – злонамеренная ложь, позиция ЕС и ОБСЕ не объективна и продиктована «антироссийским настроем» этих организаций, а цифры, приведенные ЦИК РФ абсолютно достоверны (на чем и настаивает российская сторона), это никак не меняет ситуации с завершением конфликта. Сторона вооруженных сепаратистов в лице ее лидеров легитимности этого референдума и выборов не признала, выразила решимость и дальше продолжать вооруженную борьбу и действительно ее продолжила. Российские пропагандисты могут сколь угодно долго доказывать, что вооруженных сепаратистов поддерживает абсолютное меньшинство населения. Эти утверждения, даже если признать их справедливыми, никак не влияют на установление факта существования вооруженного конфликта немеждународного характера как такового.

Разумеется, теоретически возможен вариант завершения конфликта в связи с полным физическим уничтожением всех повстанцев или таким сокращением числа противостоящих властям комбатантов, при котором их действия уже не могут рассматриваться как участие в вооруженном конфликте, а должны характеризоваться как «отдельные и спорадические акты насилия». Однако, как будет показано ниже, этого на Северном Кавказе не произошло. А то, что в период 2005-2007 годов цели руководства оппозиционных вооруженных формирований трансформировались от борьбы за независимость собственно Чечни к борьбе за создание северо-кавказского исламского государства, вовсе не говорит об окончании внутреннего вооруженного конфликта. Скорее, это свидетельствует об обратном: теперь на месте сецессионистского конфликта, политическое урегулирование которого при наличии доброй воли российской стороны представлялось вполне вероятным, взрос «неуправляемый» конфликт с ярко выраженной религиозной составляющей.

Что касается собственно ведения боевых действий, то они продолжались с разной степенью интенсивности и продолжаются в момент написания данного исследования. При этом вооруженные формирования сепаратистов сохраняли относительно высокую степень организованности, а конфликт распространился на другие регионы Северного Кавказа, выплескиваясь в ряде случаев в виде беспрецедентных террористических актов, направленных против гражданского населения. Постепенное снижение боевой активности в равнинных и предгорных районах Чечни с лихвой «компенсируется» актами вооруженного насилия (диверсиями, подрывами, нападениями, терактами) в сопредельных регионах. В этом отношении лидируют Дагестан, Ингушетия, Северная Осетия и Кабардино-Балкария, где действуют вооруженные группы, либо непосредственно подчиненные лидерам чеченских сепаратистов, либо так или иначе координирующие с ними свои действия. Это вынуждены признавать и официальные представители федеральной стороны. Но и в самой Чечне, особенно в горных районах, боевые действия также не затухают.

Даже если рассматривать интенсивность конфликта в свете требований Статьи 1 Протокола II к Женевским конвенциям, то мы увидим, что и после его перехода в партизанскую фазу он в целом удовлетворял большинству обозначенных в них критериев.

а) Ответственное командование.

В соответствии с комментарием МККК к ст. 1 Протокола II «наличие ответственного командования предполагает определенную степень организованности вооруженной группы повстанцев или антиправительственных вооруженных сил, но оно не обязательно означает наличие иерархической системы военной организации, подобной системе, существующей в регулярных вооруженных силах. Оно означает организацию, способную, с одной стороны, планировать и осуществлять непрерывные и согласованные военные действия, а с другой – устанавливать дисциплину именем фактической власти»[14]. Сходным образом определяет данный термин и Международный трибунал по Руанде: «Ответственное командование подразумевает степень организации в пределах вооруженной группы или оппозиционных вооруженных сил. Эта степень организации должна быть таковой, чтобы позволить вооруженной группе или вооруженным силам, выступающим против правительства, планировать и совершать согласованные военные действия и устанавливать дисциплину в соответствии с фактическими полномочиями»[15].

Как уже было показано выше (см. разделы 15.4.2-3), на первом этапе конфликта (до марта-апреля 2000 г.) вооруженные силы ЧРИ имели правильную организацию, подобную регулярной армии. Однако и после перехода к партизанскому этапу военных действий ответственное командование сохранялось и осуществлялось прежде всего демократически избранным президентом и Верховным главнокомандующим ЧРИ Асланом Масхадовым. Хотя на определенных этапах подразделения полевых командиров-салафитов (таких, как Шамиль Басаев, Хаттаб и др.) и не подчинялись Масхадову, эти группы сами обладали достаточно высокой степенью организации командования. О том, что Масхадов контролировал действия подчиненных ему подразделений и имел хотя бы ограниченное влияние на неподчинявшиеся ему формирования исламистов, ярко свидетельствует тот факт, что объявленное им в январе-феврале 2005 года в одностороннем порядке перемирие строго соблюдалось чеченской стороной, т. е. как «масхадовским», так и исламистским крылом вооруженного сопротивления[16]. После гибели Масхадова 8 марта 2005 года в соответствии с законом ЧРИ «О военном положении» и указом самого Масхадова функции Президента и Верховного главнокомандующего перешли к Абдул-Халиму Садулаеву, который ввел Басаева в правительство сепаратистов, формально ликвидировав тем самым раскол между сторонниками национально-освободительной идеологии и исламистами. После гибели Садулаева его полномочия по той же схеме были возложены на Докку Умарова. Таким образом, формально структура командования сепаратистов сохранялась в течение всего периода вооруженного конфликта. Степень контроля центральных командных структур над теми или иными группами в тот или иной конкретный момент является вопросом факта. Однако, как будет показано ниже, существование у сепаратистов «ответственного командования» подтверждается их способностью осуществлять «непрерывные и согласованные военные действия».

б) Контроль над частью территории.

Как видно из вышесказанного, в Протоколе II не существует никаких требований, чтобы территория, контролируемая антиправительственными силами, включала населенные пункты, или чтобы такая территория имела некие минимальные географические масштабы. Комментарий МККК подчеркивает, что критерий контроля над частью территории тесно связан с критерием способности осуществлять непрерывные и согласованные военные действия. «Для осуществления контроля над частью территории требуется, чтобы вооруженные группы повстанцев были организованы (в этом смысле «контроль» является синонимом слов «власть»). Какую часть территории они должны контролировать, не уточняется. На самом деле было внесено несколько предложений с определениями, что это должна быть «значительная часть территории» или «большая часть территории», но [Дипломатическая] конференция их не приняла. <…> Контроль должен быть достаточным для того, чтобы позволить проводить непрерывные и согласованные военные действия и применять данный Протокол, то есть, например, ухаживать за ранеными и больными или задерживать пленных и соответствующим образом обращаться с ними, как это предусмотрено в статье 4 (Основные гарантии) и статье 5 (Лица, свобода которых была ограничена). <…> Практически, если вооруженные группы повстанцев организованы в соответствии с требованиями Протокола, размер территории, на контроль над которой они могут претендовать, будет определяться размером территории, которую уже не контролируют правительственные вооруженные силы. Однако контроль даже над небольшим районом страны должен быть достаточно стабильным, чтобы они могли эффективно применять нормы Протокола»[17].

Также и в соответствии с определением Международного трибунала по Руанде «территория под их [противоправительственных сил] контролем – обычно та, которую не контролируют правительственные силы»[18].

Несмотря на то, что после марта 2000 года сепаратисты утратили контроль над большей частью территории республики, несомненно, что значительная часть горно-лесистой местности на юге Чечни не контролировалась федеральными силами даже в период, последовавший за гибелью Аслана Масхадова, и в той или иной степени находилась под контролем партизан в период написания данного исследования. Этот вывод подтверждается фактами непрекращающихся массированных артиллерийских и авиационных ударов, наносимых федеральными силами по значительным участкам местности. Мониторинг таких ударов в основном не осуществляется неправительственными организациями. Звуки канонады в южных районах республики стали настолько привычным явлением, что на них уже не обращают никакого существенного внимания, информационным поводом обстрелы не становятся. Исключения составляют случаи, когда снаряды начинают падать на населенные пункты и приводят к человеческим жертвам и разрушениям. Тем не менее только за период с 8 марта 2005 (то есть с момента гибели Масхадова) и по ноябрь 2006 г. включительно ОРЧД зафиксировано 35 фактов массированных обстрелов и бомбардировок на юге республики. Причем в ряде случаев речь идет не о разовых ударах, а об обстрелах, которые велись с перерывами систематически, в течение нескольких дней, а то и недель. География этих ударов включает прежде всего Веденский, Шатойский и южную часть Шалинского района (сектор Сержень-Юрт – Автуры). Необходимо отметить, что мониторинг, осуществляемый ОРЧД в горных районах, имел очень ограниченный характер, а Итум-Калинский и Шаройский районы им практически не были охвачены. Таким образом, нами зафиксирована лишь незначительная часть имевших место в действительности обстрелов и авианалетов[19]. Очевидно, что ни одна армия, имеющая во главе своих вооруженных сил здравомыслящих военачальников, не будет подвергать систематическим артобстрелам и авиаударам контролируемую собственными подразделениями территорию.

Еще одним важным фактором при оценке степени контроля над территорией является численность партизанских отрядов. Понятно, что объективных данных на сей счет получить невозможно, так как все озвучиваемые сторонами цифры являются элементом их пропагандистских кампаний. Чеченская сторона, заинтересованная в рекламе своей борьбы, склонна преувеличивать число своих сторонников, российская же, пропагандирующая наличие «мирного процесса», – преуменьшать силы и активность противника. В этом отношении особенно показательной является оценка сил партизан российской стороной, которая никак не может быть завышенной. 3 ноября 2006 г. в Грозном командующий Объединенной группировкой войск (сил) на Северном Кавказе генерал Баряев заявил журналистам, что в горах на юге Чечни находится около 700 боевиков. «Все службы сходятся именно на этой цифре <…> Наличие такого большого количества боевиков объясняется притоком в НВФ молодых людей», – приводит слова генерала российское агентство «Интерфакс». Генерал подчеркнул, что боевики мигрируют, «перескакивая из Дагестана, Ингушетии в Чечню и обратно». Также в своем выступлении генерал подтвердил использование федеральными силами артиллерии для обстрелов горно-лесистой местности: «В горах бандиты пытаются оборудовать базы и схроны. Эти попытки мы пресекаем артиллерийскими обстрелами в соответствии с данными разведки»[20].

Таким образом, на момент подготовки данного исследования оппозиционные вооруженные формирования продолжали контролировать значительные участки территории труднодоступных горных районов вне населенных пунктов. Однако этот контроль, возможно, не является достаточным, чтобы иметь возможность в полном объеме применять нормы статьи 5 Дополнительного протокола II.

в) Непрерывные и согласованные военные действия.

В соответствии с комментариями МККК слово «непрерывные» означает, что действия не имеют перерывов и промежутков. Следовательно, в данном контексте «непрерывные» противопоставляются «спорадическим». «Согласованные» означает такие, при которых «достигнуто единство, согласие». Следовательно, мы говорим о военных действиях, задуманных и спланированных организованными вооруженными группами. Критерии продолжительности и интенсивности как таковые не были сохранены в определении, потому что они внесли бы элемент субъективности. Применимость защитных норм Протокола на самом деле не должна зависеть от субъективного суждения сторон. С другой стороны, критерий непрерывности и согласованности военных действий, хотя и подразумевает элемент продолжительности и интенсивности, согласуется с объективной оценкой ситуации»[21].

В соответствии с практикой Международного трибунала по Руанде, под непрерывными и согласованными военными действиями понимается, что «в основном операции должны быть непрерывными и запланированными»[22].

После перехода к партизанской стадии конфликта подразделения ЧРИ в целом сохранили способность к ведению согласованных военных действий. Разумеется, в отличие от событий осени 1999 – весны 2000 года уже нельзя говорить о том уровне непрерывности, которым характеризовался этап фронтального противостояния войск. Однако чеченская сторона продолжала практиковать частые и систематические нападения на противника. Под согласованностью мы понимаем осуществление этих нападений в ограниченный промежуток времени в разных районах республики и за ее пределами, а также уровень планирования и организации самих нападений. Такие боевые операции, как взятие под контроль крупного села Автуры 12-13 июля 2004 г. (в село вошли не менее 200 сепаратистов, ими было убито 18 и взято в плен 12 бойцов полка
им. А. Кадырова[23]), взятие под контроль центральных районов и населенных пунктов Ингушетии в ночь с 21 на 22 июня 2004 г. (под руководством Шамиля Басаева чеченские и ингушские комбатанты одновременно атаковали подразделения в Назрани, Карабулаке, Слепцовске и других населенных пунктах, погибли 79 человек, из них 49 – сотрудники правоохранительных органов и военнослужащие РФ, 113 человек получили ранения), атака на Грозный 21 августа 2004 г. (в город с севера и юга группами по 20-50 человек одновременно вошли по разным оценкам от 250 до 400 вооруженных сепаратистов[24], потери среди федеральной стороны и гражданского населения по данным российской прессы составили 78 человек[25]), свидетельствуют о высоком уровне планирования, подготовки и осуществления этих атак.

Безусловно, в предыдущем абзаце упоминаются только наиболее масштабные военные операции сепаратистов. В то же время открытые источники информации позволяют оценить уровень непрерывности и согласованности военных действий в периоды, не связанные со столь «знаковыми» событиями. В этом отношении весьма показательны документы из архива УВД Вологодской области, опубликованные прапорщиком Сергеем Солодягиным, проходившим службу в состав оперативной группы ВОГОиП МВД РФ Ленинского района города Грозного[26]. Согласно этим документам, только на территории Ленинского района города Грозный и только в период с 1 января по 1 октября 2001 г. было совершено 97 подрывов различных видов взрывных устройств, в результате которых погибло 28 человек (в том числе 4 гражданских лица) и ранено 130 человек (в том числе 14 гражданских лиц). Подрывы осуществлялись проводными фугасами, радиоуправляемыми фугасами, гранатами, минами-растяжками на основе ручных гранат. За период с 1 июля по 25 сентября 2001 года на территории того же района в «Журнале учета боевых действий» Вологодского сводного отряда милиции зарегистрировано 347 обстрелов КПП, бронетехники, автотранспортных средств и пунктов временной дислокации подразделений МВД. За период с 1 января по 25 сентября того же года в дежурной части Ленинского ВОВД в Журнале учета информации (ЖУИ) зарегистрировано 96 сообщений об обстрелах, «совершенных на обслуживаемой территории», в результате которых погибло 24 человека и 110 получили ранения. Обстрелы велись из автоматического оружия, подствольных гранатометов, противотанковых гранатометов, снайперского оружия, а также использовалось метание ручных гранат. Нередко обстрел начинался сразу после подрыва. Необходимо подчеркнуть, что эти данные касаются только одного, центрального района Грозного (пара десятков квадратных километров), который в это период был наводнен российскими войсками и нашпигован блокпостами, находящимися в ряде случаев в зоне прямой видимости друг от друга. В данном районе располагалась «территория правительства ЧР», которую тоже обстреливали из гранатометов[27].

Достаточно высокая активность партизан сохранялась и во время написания данного исследования (хотя нельзя не согласиться с тем, что по сравнению с первыми годами партизанской войны она становится несколько ниже). Только по данным российских СМИ и только в Чечне с июня по ноябрь 2006 г. зафиксировано 156 эпизодов боевых действий (подрывы, боестолкновения, нападения на военные колонны, подразделения, группы и отдельных военнослужащих и милиционеров), в ходе которых было убито 97 и ранен 241 представитель российской стороны конфликта (из них 1 военнослужащий был убит и 1 ранен в результате попадания под обстрел собственной артиллерии, еще двое убитых и семеро раненых милиционеров пострадали в результате перестрелки, возникшей между различными подразделениями милиции, принявшими друг друга за противника), а потери моджахедов составили не менее 51 человека убитыми и 2 человек ранеными[28]. При этом не учитываются данные о сотнях задержанных в ходе спецопераций и «явившихся с повинной» боевиках[29]. Кроме того, в результате обстрелов и подрывов за этот период было убито 9 и ранено 17 представителей гражданского населения.

Таким образом, в Чечне российскими СМИ в этот период каждые 5 дней фиксировалось в среднем по 4 боевых столкновения, обстрела или диверсии, значительная часть которых сопровождалась потерями сторон.

Источники же сепаратистов приводят гораздо более внушительный перечень боевых действий и потерь. Согласно информационному агентству «Даймохк» («Отечество»), за тот же период в Чечне имело место не менее 246 эпизодов боевых действий (из них 47 случаев подрывов военной техники), в ходе которых убито 683 и ранено 700 представителей федеральной стороны конфликта. Потери сепаратистов, по этим данным, составили 36 человек убитыми и 33 ранеными[30].

При оценке данных цифр следует отметить, что ни одно российское СМИ не имеет собственных корреспондентов в горных районах Чечни и очень редко посылает туда специальных корреспондентов[31]. Все данные о боях и потерях в труднодоступных районах, где активность сепаратистов наиболее высока, они черпают из официальных и неофициальных источников в силовых структурах РФ. Вполне очевидно, что эти данные заведомо не полны. С другой стороны, данные сепаратистов также не могут считаться объективными: урон, нанесенный врагу, в них должен быть сильно завышен. По всей видимости, истина лежит где-то посередине. Но даже если отталкиваться от наиболее консервативных цифр, предоставляемых российской прессой, интенсивность конфликта (учитывая условия партизанской войны и довольно ограниченную территорию небольшой северокавказской республики) представляется сравнительно высокой. Достигает ли она интенсивности, необходимой для применения Дополнительного протокола II, или может быть охарактеризована в пределах общей для Женевских конвенций статьи 3, вопрос, который может быть окончательно разрешен только компетентным Судом. Однако то, что мы имеем дело именно с вооруженным конфликтом, а не с «беспорядками» или «отдельными и спорадическими актами насилия», несомненно.

О последнем из приводимых нами здесь эпизодов российские новостные агентства сообщили уже 29 января 2008 года, когда работа над этой книгой близилась к завершению. В этот день артиллерийскому обстрелу подверглось село Гехи Урус-Мартановского района Чеченской Республики. Обстрел продолжался 45 минут. В результате были повреждены 26 жилых домов, сети газоснабжения и линии электропередачи, несколько автомашин. Исполняющий обязанности командующего Объединенной группировкой войск (сил) генерал-лейтенант Юрий Виноградов прокомментировал это событие следующим образом: «На окраине села Бамут произошло боестолкновение разведгруппы федеральных сил с передовым отрядом неустановленной бандгруппы численностью 8-10 человек, в результате которого один военнослужащий погиб и трое получили тяжелые ранения. Гаубичная батарея должна была отрезать пути предполагаемого отступления боевиков в лесной массив в сторону Ингушетии, но в результате ошибки при наводке батареи на цель был произведен обстрел села Гехи»[32]. Очевидно, что когда на окраине населенного пункта разведгруппа правительственных войск вступает в бой с «передовым отрядом» антиправительственной вооруженной группы, несет потери, а затем правительственные войска СИЛАМИ ГАУБИЧНОЙ БАТАРЕИ ОТРЕЗАЮТ ПУТИ ПРЕДПОЛАГАЕМОГО ОТСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВНИКА и по ошибке обстреливают село, расположенное в 25 километрах от места боя, эту ситуацию вряд ли можно охарактеризовать как «беспорядки» или «отдельный и спорадический акт насилия». Очевидно, мы имеем дело с боевой операцией.

г) Способность применять Дополнительный протокол II в полном объеме

Следует признать, что по состоянию на 2006 год чеченская сторона вооруженного конфликта, возможно, уже не обладала той «минимальной инфраструктурой»[33], которая позволяла бы ей выполнять все требования Дополнительного протокола II. Очевидно, что контроль над определенной частью территории позволяет ей осуществлять основные гарантии в значении статьи 4 Протокола (и статьи 3, общей для Женевских конвенций). Однако сомнительно, чтобы она имела возможность в полном объеме реализовывать все требования статьи 5 Протокола, такие, как получение лишенными свободы лицами помощи в индивидуальном или коллективном порядке, получение ими писем и почтовых карточек, а также полноценного медицинского обследования. Об этом косвенно свидетельствует и тот факт, что, несмотря на определенные усилия, предпринятые Асланом Масхадовым, после 2000 г. гуманитарные организации так и не смогли получить доступа к содержавшимся чеченской стороной военнопленным.

***

Таким образом, можно констатировать, что вооруженный конфликт в Чеченской Республике (и шире – в ряде республик Северного Кавказа) на момент подготовки данного исследования не являлся завершенным. Несмотря на очевидное снижение интенсивности военных действий, он определенно обладает всеми достаточными признаками немеждународного вооруженного конфликта в значении статьи 3, общей для Женевских конвенций, всеми достаточными признаками немеждународного вооруженного конфликта в значении статьи 8 (2)(f) Римского статута (организованный характер вооруженных групп и продолжительность конфликта) и значительным количеством признаков вооруженного конфликта в значении Дополнительного протокола II к Женевским конвенциям (ответственное командование, определенный контроль над частью территории).

17.2.4. Хронологические рамки и интенсивность конфликта: выводы

Исходя из вышесказанного, хронологические границы этапов российско-чеченского вооруженного конфликта мы должны определить следующим образом:

I. 31 марта 1992 г. – 28 ноября 1994 г. Конфликт между властями самопровозглашенной ЧРИ и вооруженной оппозицией, в ходе которого последняя по мере развития событий принимала на себя роль агента федеральной власти.

II. 28 ноября 1994 г. – 31 августа 1996 г. Конфликт между самопровозглашенной ЧРИ и российским федеральным правительством.

III. 31 августа 1996 г. – 3 августа 1999 г. Период временного урегулирования конфликта («межвоенный период»). Гуманитарное право применяется к этому периоду, как минимум, в отношении лиц, лишенных свободы по причинам, связанным с конфликтом.

IV. 3 августа 1999 г. – 14 сентября 1999 г. Конфликт между российским федеральным центром и совместными формированиями чеченских и дагестанских вооруженных исламистов.

V. С 25 августа 1999 г. и по настоящее время. Конфликт между самопровозглашенной ЧРИ (с октября 2007 г. – вооруженными формированиями т. н. Кавказского эмирата) и российским федеральным правительством, по мере развития захватывающий территории других республик Северного Кавказа.

Как видно, четвертый и пятый этапы данной хронологической схемы частично пересекаются, так как в период с 25 августа по 14 сентября 1999 г. военные действия проходили уже на территории обеих республик, а федеральные силы, установив контроль над мятежными районами Дагестана, перенесли их театр в Чечню.

Повидимому, провозглашение 7 октября 2007 г. так называемого «Кавказского эмирата (имарата)» должно открывать начало нового, шестого этап конфликта. Начиная с этой даты властям российской федерации формально противостоят не чеченские сепаратисты, а объединенные вооруженные группы исламских радикалов Северного Кавказа. Однако в настоящее время («по горячим следам») трудно оценить реальное значение изменений, произошедших в среде антиправительственных вооруженных групп, поэтому мы оставляем данный вопрос открытым.

Что касается интенсивности конфликта, то очевидно, что «первая война» (этап II) должна быть целиком охарактеризована как «конфликт Дополнительного протокола II» (это согласуется и с его оценкой в российском законодательстве и решении Конституционного Суда РФ). Вопрос о первом этапе авторы считают подлежащим дополнительной проработке, так как, с одной стороны, группы оппозиции, безусловно, осуществляли контроль над частью территории республики и имели ответственное командование, с другой стороны, боевые действия этого периода нельзя назвать непрерывными (скорее, имело место несколько отдельных эпизодов вооруженного насилия высокой степени интенсивности).

События в Дагестане (этап IV) по уровню интенсивности и непрерывности вооруженного противостояния, безусловно, должны быть охарактеризованы в качестве «конфликта Дополнительного протокола II». Боевые действия в Чечне августа 1999 – марта 2000 года также, несомненно, представляют собой вооруженный конфликт в значении Дополнительного протокола II. Что касается последующих событий, то переход чеченской стороны к партизанской тактике ведения войны с последующим ослаблением характеристик «непрерывности» боевых действий, возможно, сигнализирует о том, что мы имеем дело с вооруженным конфликтом в значении общей Статьи 3 Женевских конвенций. Однако в настоящее время назвать конкретный момент завершения этой трансформации затруднительно, так как мы обладаем очень скудной фактической информацией о военной ситуации в горных районах Чечни. Для уточнения этой даты на следующих этапах разработки проблемы необходимо, как минимум, провести полную систематизацию и статистическую оценку данных СМИ и иных открытых источников о боевых действиях за весь период с марта 2000 года.

17.3. ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ РАМКИ РОССИЙСКО-ЧЕЧЕНСКОГО КОНФЛИКТА

Определение географических границ российско-чеченского конфликта в правовом значении этого понятия не является столь же кропотливой задачей, как определение его хронологических рамок. Мы уже показали, что «гуманитарное право продолжает применяться <…> в случае внутренних конфликтов, на всей территории, находящейся под контролем той или иной стороны, независимо от того, имеют ли место боевые действия» (раздел 17.1), иными словами, на территории всего государства, вовлеченного в конфликт. В связи с этим международное гуманитарное право должно считаться действующим на всей территории Российской Федерации для всех ситуаций, непосредственно связанных с рассматриваемым вооруженным конфликтом. Следовательно, все серьезные нарушения гуманитарного права, совершенные в связи с российско-чеченским конфликтом вне административных границ Чечни, также являются потенциальными объектами международной уголовной юрисдикции.

К указанным ситуациям следует, прежде всего, отнести следующие эпизоды:

1. Боевые действия, если доказано, что они непосредственно связаны с конфликтом. В качестве наиболее ясных примеров следует назвать:

а) рейды чеченских вооруженных формирований на Буденновск (14-20 июня 1995 г.) и Кизляр (9-18 января 1996 г.), в ходе которых чеченской стороной осуществлялись акции массового захвата заложников и использование их в качестве живых щитов;

б) боевые действия в Дагестане летом и осенью 1999 г.;

в) атака совместных сил чеченских и ингушских моджахедов на силовые структуры Ингушетии 21-22 июня 2004 г.

Тесная связь этих эпизодов с вооруженным конфликтом в Чечне не вызывает сомнений. Есть, однако, и более спорные ситуации, например, вопрос о событиях в Нальчике 14 октября 2006. Был ли это только вооруженный мятеж местных исламистов, или, как утверждается, нападение планировалось и координировалось из Чечни (в частности, Шамилем Басаевым, занимавшим тогда пост премьер-министра в правительстве сепаратистов), все это вопрос факта, требующий дополнительного расследования.

2. Террористические акты, если установлено, что они тесно связаны с конфликтом в Чечне. Наиболее характерными примерами здесь являются:

а) Взрывы и попытки взрывов жилых домов в Буйнакске, Москве, Волгодонске и Рязани (сентябрь 1999 г.). Связь этих трагических событий с вооруженным конфликтом очевидна вне зависимости от того, кто их спланировал и осуществил, так как эти теракты (наряду с вторжением вооруженных групп чеченских исламистов в Дагестан) были использованы российской стороной в качестве главного casus belli[34] для ввода войск в Чечню.

б) Захваты заложников в Театральном центре на Дубровке (Москва) и Школе № 1 города Беслан (РСО-А). Вне зависимости от того, контролировались ли действия террористов руководством сепаратистов или влиятельными полевыми командирами, политические требования, выдвигаемые исполнителями теракта (вывод российских войск из Чечни и начало мирных переговоров), демонстрируют непосредственную связь терактов с вооруженным конфликтом. Кроме того, данные террористические акты, представлявшие собой массовые (по количеству жертв) нападения на гражданское население, могут быть квалифицированы как преступления против человечности, для которых в современном международном праве связь с существованием вооруженного конфликта вообще не требуется (см. подробно ниже, раздел 20.2).

3. Грубое нарушение прав лиц, лишенных свободы по причинам, связанным с конфликтом, в том числе прав подследственных и осужденных, отбывающих наказание в местах лишения свободы в различных субъектах РФ в связи с участием в т. н. незаконных вооруженных формированиях.

Таким образом, нормы международного гуманитарного и нормы международного уголовного права, касающиеся военных преступлений, применимы как к событиям в самой Чечне, так и к актам вооруженного насилия или грубого нарушения прав покровительствуемых лиц в других регионах РФ, когда такие события, акты или нарушения непосредственно связаны с российско-чеченским вооруженным конфликтом.

17.4. ВОЗМОЖНАЯ ВРЕМЕННАЯ И ТЕРРИТОРИАЛЬНАЯ ЮРИСДИКЦИЯ
МЕЖДУНАРОДНОГО ТРИБУНАЛА ПО ЧЕЧНЕ

Исходя из вышесказанного, можно предварительно определить следующие рамки юрисдикции будущего Международного (либо гибридного) уголовного суда для Чечни.

Международный трибунал будет уполномочен осуществлять судебное преследование лиц, ответственных за серьезные нарушения международного гуманитарного права, совершенные на территории Российской Федерации в связи с вооруженным конфликтом в Чеченской Республике в период с 31 марта 1992 г.

Понятно, что предложенные нами нижние хронологические рамки носят сугубо предварительный характер. Возможно, они могут быть существенно отодвинуты вглубь, например, к моменту провозглашения фактической независимости Чечни в 1991 году. Такая постановка вопроса может оказаться справедливой в связи с обвинениями дудаевских властей в дискриминации русскоязычного населения или, как минимум, в потворстве или терпимости такой дискриминации. Такие обвинения неоднократно выдвигались федеральным центром, и они имеют под собой определенные фактические основания: исход представителей невайнахских народов из Чечни с начала 1990-х годов действительно приобрела массовый характер. Эти группы оказались наименее защищенными перед лицом социальных потрясений и всплеска криминальной активности. Однако данные процессы в 1990-х годах были характерны почти для всех республик Северного Кавказа, и Чечня здесь вовсе не уникальна. Положение русскоязычного населения в Чечне гораздо чаще становилось предметом политических спекуляций, чем скрупулезного и беспристрастного анализа[35]. С другой стороны, к этому же периоду относятся обвинения в дискриминации чеченцев в сопредельных с Чечней регионах, прежде всего в Ставропольском и Краснодарском крае и Астраханской области (подробно см. раздел 3.2.2). Тем не менее вопрос о масштабах предполагаемой дискриминации, связанных с ней тяжких уголовных преступлениях и степени ответственности тогдашних должностных лиц должен быть поднят и досконально изучен на дальнейших этапах разработки концепции органа международного правосудия для Чечни. Лишь после беспристрастной экспертизы этой проблемы можно будет окончательно определить рамки временной юрисдикции будущего Трибунала.